Наша новая героиня уехала из родного Ленинграда в Ригу, а повзрослев, вернулась уже в Петербург. Она застала перестройку, первые прайды и клубную жизнь 90-х.
Её история — это не только рассказ о личной смелости, но и хроника трёх десятилетий жизни квир-сообщества: от «подпольных» кафе и квартирников до вполне легальных прайдов и начала эпохи новых запретов.
Это разговор о свободе, которая, как казалось, больше не исчезнет, и о том, как быстро она может стать хрупкой.
Меня зовут Ева. Пока. Мне 56 лет. Я родилась в Санкт-Петербурге. Потом переехала в Ригу, в Латвию. Жила там с седьмого класса, до окончания школы.
Потом переехала обратно в Петербург, потому что у меня здесь остался папа. И поступила в ВУЗ. По образованию я – библиотекарь. У меня есть ребенок. Дочка взрослая, 23 года.
Как бы подобрать слова…
Расскажите, пожалуйста, насколько сложно в 90-е было говорить о том, что вам нравятся девушки?
Смотрите, в кругу своих близких друзей, мне вообще не сложно было об этом говорить никогда. А что касается, например, работы или каких-то других мест, никто не спрашивал. Я ни о чем не говорила. Никто никогда не догадывался. Тем более, что я была официально замужем. И там, конечно, я ничего никому не говорила. Мало того, очень долго ничего не рассказывала маме. Я рассказала папе первому. Ну, он с нами не жил, родители в разводе. Но у нас были очень хорошие отношения, и мне легче было [рассказать] папе. Отец такой … демократичный, он сам журналист. И он с такой среды, довольно свободной.
Он немножко изумился. Ну, сказал: «Надо же, рассказывай». Ему было очень интересно. То есть никак не осудил, он меня сразу принял.
С мамой было сложнее. Она биолог, у нас хорошие отношения. Она не авторитарная мать, но как в свое время многие биологи, физиологи и прочие психиатры, считала, что это какое-то отклонение. Было так. Хотя мама всегда говорила: «да что, ну, ничего страшного, пусть они там живут, где-то. Ну, ничего страшного». А когда начались прайды, мама сказала: «Ну нет, ну как это так? Зачем они ходят, зачем тут демонстрируют это».
Меня это очень расстроило. Когда мама мне стала возражать, я сказала: «знаешь, мама, на самом деле вот я ведь тоже не совсем [гетеросексуальна]. Вот помнишь там Марину, Наташу?».
Мама долго не могла принять, сказала: «Я подумаю над этим».
Потом она очень долго выясняла: «А не блажь ли это». а никто ли меня не затянул туда, никто ли меня не развратил, как я приняла это решение.
Но мы с ней довольно открыто говорили на этот счет. И мама, в общем-то, приняла. Она говорит: «Только ты мне, пожалуйста, рассказывай, потому что меня это шокировало. Я сколько лет не знала об этом. Если что, ты знакомь меня со своими... друзьями или присылать какие-то фотографии, чтобы я хотя бы понимала.
Потому что для меня это как будто ты вела двойную жизнь. Мне легче знать, что у тебя происходит, чем не знать».
И сейчас мы в таких хороших отношениях. Она вообще на это внимание не обращает, но приняла это как нужно.
А про уголовную статью вы что-то знали в юности, в детстве, что вот она была?
Об этой статье я не знала, когда училась в школе.
Но, когда я открылась папе, сразу после окончания школы, мы с ним разговаривали как раз об этом. На много таких тем, и, в том числе, о режиссере Параджанове. И как раз об этой статье. Папа очень любил Параджанова, и мы все время ходили куда-то и с мамой на лекции. И, конечно, нигде не говорилось, что он гей. Ничего там не упоминалось такого. Но папа мне открыл эту часть его жизни. И тогда я стала интересоваться. Я знаю, что эту статью отменили, а раньше, да, люди сидели в тюрьме.
А какие слова использовали для самообозначения? От кого вы их услышали или вы где прочитали?
Знаете, тогда ещё не было такой градации, как сейчас, многоступенчатой. Но мы всегда были геи и лесбиянки.
Дело в том, что мы в Питере познакомились с иностранцами. Приехали первые американцы-музыканты к моим друзьям, тоже музыкантам. Среди них был мальчик, и он, когда мы стали знакомиться, вообще открыто об этом говорил. Я изумилась. Думаю, ну надо же, так вот человек именно представляется, не в процессе, там где-то как-то узнает.
И вот он впервые эти слова употребил, мы с ним поговорили, как могли. Именно тогда я впервые услышала об этом, как это обозначается.
[...] Но если меня все-таки спрашивали, я предпочитала говорить, что мне нравятся девушки. Тогда казалось, что это [прим. ред: термины, обозначающие ориентацию] немножечко официально. Что-то в этом было такое медицинское, и как-то, ну, не принято было так.
Где виделись, общались и знакомились?
А где и когда вы впервые встретили других гомосексуальных женщин?
Ой, я довольно быстро встретила. Потому что в конце 80-х, 90-х произошла перестройка. И я помню, что постоянно ходила на тусовки.
Ну, в Риге, например, было когда-то кафе «Синяя птица» на Домской площади. Вот люди, которые там собирались – квир-персоны.
А здесь, уже в Питере, я вспоминаю с большим теплом клуб 3L. Помню, что первый раз мы с подругой его очень долго искали. В темноте там была какая-то синяя дверь на улице … Восстания? Ну, в общем, рядышком, да, по-моему, Восстания все-таки.
Там была очень хорошая обстановка. И, конечно, допускали только женщин. Это не как, например, в Малевиче, где можно было приходить всем подряд. Там можно было поиграть в какие-то настолки, познакомиться, потанцевать, проходили концерты. Мне очень нравилось.
Чуть раньше был «Сайгон». Это такое кафе, где собирались неформалы в большом количестве, было такое явление. Там же рядом был рок-клуб, музыканты. Мы ходили туда, у нас постоянно была большая-большая тусовка хиппи, панков, неформалов на Казанском соборе.
Мы просто приходили, знакомились с кем хотели, играли на гитарах. Вот к любому человеку, хоть как-то неформально одетому, можно было легко подойти и влиться в любую компанию. Там люди были совершенно открыты, и в общем, свою ориентацию не скрывали. Тогда я приобрела очень много друзей.
Никто, конечно, каминг-аутов публичных, в общем-то, не делал. Но все прекрасно знали кто в компании, какой ориентации. В те времена это в основном была творческая молодежь, и как-то никто на это вообще внимания не обращал.
А вот можете немножко про «Сайгон» поподробнее рассказать?
Как это было? Это угол Литейного и Рубинштейна. Сейчас там, по-моему, то ли ресторан, то ли Макдональдс, то ли что-то такое. В 2000-х, вроде как, его закрыли или в конце 90-х. И сделали магазином сантехники.
А до этого было большое кафе. Такое, знаете, кафе-столовая, кафе-рюмочная. Рядом стояло заведение на другой стороне Литейного, называлось «Гастрит». Это тоже, конечно, неофициальное, название. Я даже не помню, как они назывались, эти два кафе.
Вот мы туда-сюда перебегали, дальше на Рубинштейна бегали в рок-клуб. Потому что знали, что там обязательно, встретишь каких-то знакомых, кого-то из других городов.
Там и Гребенщиков пил кофе, и Цой. Эти люди не считались… ну да, конечно, уже были знаменитостями, но для нас они были не как сейчас — кумиры и вообще недосягаемые люди.
Можно было подойти к любому и попросить, например, купить «маленький двойной». И ко мне так подходили. Это считалось вот в почете. Мы там фактически не ели, это именно клуб.
Да и у всех было не очень много денег. Люди приезжали автостопом, к кому-нибудь вписывались. Сейчас неприличное слово «вписка», а тогда это считалось нормальным. Кто-то приезжал, у них была куча-куча адресов, телефонов же не было. Все звонили на две копейки из автомата. И можно было спокойно к человеку, у кого квартира, вписаться. Потом ты получал какой-то еще адрес.
И я сама так ездила автостопом, просто вот с нуля. Со списком этих адресов приезжали в Беларусь, Украину, Грузию. И, да, говорю, там очень много было людей из квир-сообщества.
И я сама так ездила автостопом, просто вот с нуля. Со списком этих адресов приезжали в Беларусь, Украину, Грузию. И, да, говорю, там очень много было людей из квир-сообщества.
Какими вы запомнили лесбиянок или женщин из сообщества в период 90-х или нулевых?
Ну, в основном лесбиянки выглядели довольно неформально. То есть в целом таких, под которыми не скажешь, было мало. В основном как-то я смотрела, что девушки были очень стильные, немного похожи по своему имиджу где-то на Сурганову, Арбенину. Да, с какими-то короткими стрижками, одеты в интересные вещи. Ну, знаете, вот таких людей все равно даже на улице вычисляешь часто. Да и сейчас до сих пор. Я, наверное, выглядела как... Скорее просто как неформал.
Не знаю, кто-то мог во мне признать лесбиянку или нет. Просто я в свое время шила одежду сама и какие-то украшения сама делала. Так что... Но в клубе, конечно... В клубе, естественно, меня считали за свою.
А как общались, как знакомились?
Ну, помимо того, что через уже знакомых и знакомились, еще в 3L искали новых людей. Я сама там находила девушек, но скорее именно для дружбы. И обрастала знакомыми. Но там совершенно легко было к кому-то подойти, потому что уже не надо было переживать. Как на простой дискотеке или в обычном клубе, куда всех пускают. Не поймешь, то ли знакомиться, то ли нет, кто это. Здесь все предельно ясно.
В основном было очень много творческих людей. Единственное, что мне кажется, столько же и людей не подкованных юридически.
Вот, как вы меня спросили, знала ли я, что была статья, людям было непонятно. Как будто, знаете, было это все спрятано, и вдруг как будто эти люди возникли из ниоткуда. Они уже ничего не боялись.
Вот что меня поразило.
[…] У меня были знакомые соседки. Они гуляли с собакой. Они представлялись как две сестры, но они очень долго жили вместе. И по их отношениям я поняла тогда уже, что все-таки они не сестры.
Ну, это было видно по ним. И они сейчас на самом деле, я думаю, живут вместе. Просто мама переехала. Они, кстати, её возраста, то есть им где-то под 80. И вот тогда этим людям приходилось скрываться, сёстры и сёстры. И они, долгое время, уже началась перестройка, они всё равно позиционировали себя как сёстры.
А молодое поколение... Они как будто и не желали скрываться. Вот мы такие. То есть представлялись совершенно всегда открыто, даже в обществе.
Я помню, девчонки все были очень смелые.
Тогда нам не казалось, что это что-то страшное. Наоборот, очень здорово. Советского Союза нету. Мы можем открыто вообще говорить обо всём.
А если говорить про ещё какие-то форматы, кроме клубов, как ещё люди знакомились?
Ага, газета. Там знакомились, но в те времена с телефонами были проблемы.
Фотографии нельзя было размещать, это потом уже появились какие-то журналы. Но, сами понимаете, это не как в Тиндере. Здесь были очень смешные коротенькие сообщения. Я там, правда, не знакомилась, но мои знакомые – да, пробовали. Но, по-моему, ничего путного из этого, не выходило. Потому что женщинам часто писали какие-то мужчины, представлялись женщинами. Потом они раскрывали свои карты, прислали свои фотографии и говорили, что, ну, вот...
«А не хочешь ли с мужчиной? Брось свои глупости, значит, я прекрасный мужчина, нарожаем детей», – и так далее.
А геи, да. У меня один знакомый попал в неприятную историю. С ним действительно познакомился мужчина, но на встречу пришло трое человек, его сильно избили. Так что это было опасно, ты не знал с кем, не мог никак подстраховаться. Наверное, единственный способ был – пригласить своих друзей на такую встречу. Но, сами понимаете, что это за знакомство. Через газеты был еще тот квест.
Время свободы: гласность и первый прайд
Какое событие для вас было наиболее важным? Отмена статьи или может быть перестройка?
Ну, это, наверное, да, это перестройка.
Потому что моментально как-то все раз и перевернулось.
То есть куда-то исчезли эти коммунисты, не надо было вступать в комсомол. Самое главное, что появилось очень много интересных людей, открытых. Раньше, я говорю, приходилось скрываться.
Я помню, когда мы сидели на Домской площади в Риге, хиппи всякие, неформалы, нас все время забирали куда-то. Приезжала полиция, забирали нас в отделение, расспрашивали, кто мы, что мы, за что. А мы просто немножечко сидели, играли на гитаре. Тогда там никто фактически не выпивал. Ну, в общем, к нам относились очень строго.
А потом раз, и можно было гулять и быть кем хочешь. Люди не обращали внимания на твой внешний вид. И это было для меня, как глоток свежего воздуха.
Мне как раз нравилось, что люди стали более открытыми, что к нам приезжали люди из Штатов, из Германии, делились своей жизнью. И нравилось, что теперь и мы могли ездить заграницу.
Для меня Перестройка – это самое классное время. Помимо того, что это молодость, тогда уже отменяли законы. То есть рассекречивали всякие материалы, связанные с репрессиями. Для меня это тоже важно. Очень много литературы: Петкевич, Гинзбург, о репрессиях. Когда все это прочла, была шокирована. Мы об этом никогда ничего не знали. Вы же понимаете, в семьях об этом не очень говорили. Так что такое время хорошее для меня. И очень знаковое.
[...] Я помню, как мы были в Риге на первом прайде. Сейчас вспомнила.
Это был конец 90-х. И как раз я приехала в Ригу, и об этом я даже ничего не знала. Тогда это было еще довольно маленькое сообщество. Люди очень боялись куда-то выходить, конечно. Но тем не менее.
Это сейчас прям огромный прайд, там все ходят с флагами, все раскрашенные, все очень классно.
Тогда это была такая маленькая кучка людей, но очень смелых и очень ярко выглядящих.
Я не рискнула пройти с прайдом, потому что мне было страшно. Но мы с друзьями приехали, пришли их поддержать. У нас тоже были флажки с радугой.
И, когда прайд проходил по городу, я помню, что людям из него пришлось не сладко. Потому что он был заявлен, то есть официально одобрен правительством. И местное население уже приготовилось посмотреть на этих вот таких вот. Они на самом деле нехорошие слова кричали, что-то кидали, помидоры. Кто-то пытался вырвать флаг, на площади завязалась драка. И этих людей очень оскорбляли и плевали в них. Но были защитники просто из толпы. То есть люди, которые не имели вообще никакого отношения к ЛГБТ-сообществу, просто за них вступились.
Мне на самом деле тогда было очень-очень страшно. Поначалу казалось, что нас очень мало, потому что мало вышло людей. Но когда появились люди, которые стали защищать, я поняла тогда, что есть очень много поддержки.
Да, много людей, которые скрывают свою ориентацию и не готовы пока афишировать. Но вместе с тем есть люди, которые дружественные и просто не дадут нас в обиду.
Ну, конечно, в основном кричали «пидоры». Да, «фу», «идите нахуй», ну и прочую дрянь. Но дело в том, что те же представители [ЛГБТ-сообщества] тоже им отвечали, что «мы не пидоры, мы любим друг друга», обнимались, целовались на их глазах. Кричали: «Идите сами нахуй».
Я говорю, очень смелые люди. Девушек поменьше, но все равно были барышни. Причем они могли дать отпор, то есть это девушки довольно крепкие. И были очень хрупкие, что меня поразило, такие маленькие девочки с длинными волосами, в венках.
Причем сообщество было пополам – и русские, и латыши. Так они храбро защищались и смеялись, и как-то пытались от этих помидоров чем-то прикрываться и шутили. Я не помню, но это было довольно остроумно и весело.
Но оскорбляли их, конечно, жутко. Но в основном, знаете, оскорбляли их русские люди. Латыши как-то в этом плане всегда были более сдержанными и более лояльными.
… Жалею все-таки, что как-то, если бы мы все были более активными, то, может быть, мы бы справились во всех областях.
Искусство и квир
А хотелось ли вам поучаствовать в каких-то мероприятиях для сообщества в 90–00-х? Кроме клубных вечеринок.
Да, мы ходили на кинопоказы. Я помню, в Латвии был такой кинотеатр «Сунс», «собака» в переводе на русский. И вот там как раз тогда я впервые посмотрела Альмодовара, фильмы к теме ЛГБТ. Тогда информация об этом передавалось из уст в уста.
То есть в газете или афише ты не читал, что это мероприятие по теме квир-сообщества. Но проходили кинопоказы с лекторами, это вызывало у меня интерес.
Лекция была о кино. А зал мог задавать вопросы... Соответственно, поскольку это были все-таки люди из одного сообщества, то и темы поднимались об открытости общества, о каминг-аутах тех же режиссеров. Помню фильмы Пазолини. Опять же, показывали режиссеров, которые имели определенную ориентацию и снимали конкретныне темы, и одновременно затрагивались какие-то жизненные вопросы [во время дискуссии].
Тогда в сообществе, мы не подозревали, что кто-то может прийти и куда-то там донести..
Ну и потом, по-моему, нами и не очень интересовались в те времена. Я имею в виду органы. Мне так не казалось. Нас не преследовали так. Возможно, если кто-то устраивался на работу, могли потихоньку там выдавить, но это не на официальном уровне. Это не было наказуемо. Может быть, коллектив не захотел бы. Или там были какие-нибудь гомофобы, такие настроения. Но в целом по закону никто нас не преследовал.
[…] Мы ходили на выставки, где тоже были, соответственно, девочки. У нас рисовали там ню, женские тела. Вот это тоже как бы было. Ну, я уже не помню, как выставка называлась. Барышня просто рисовала каких-то своих подруг. Это было еще пять лет назад.
Мне кажется, на Нарвской. Да, пространство с красными стенами, комьюнити-центр. Я ходила в основном на какие-то мероприятия, связанные больше с искусством, нежели с политикой.
Рисунки
Сейчас же…
А можно ли сравнить вот то ощущение безопасности, когда можно говорить обо всём, с тем, как это выглядит сейчас или в разные периоды жизни? Как менялось это ощущение у вас лично?
В старших классах и сразу после школы, оно мне казалось опасным только потому, что осудят. А не потому, что это как-то будет преследоваться уголовно, я об этом вообще не думала.
Да, не хотелось, чтобы в тебя тыкали пальцем, как белую ворону, это понятно. В 90-х, когда была перестройка, это было совершенно безопасно. Когда статью отменили, тем более. В 2000-х то же самое. Можно было спокойно, мне кажется, вообще об этом говорить. Для меня, по крайней мере, так было. Никто не боялся.
К несчастью, я последние несколько лет до войны будто расслабилась. У меня как раз был конфетно-букетный период с моей партнеркой. И я немного упустила политическую ситуацию. И, когда война началась, для меня это было что-то страшное. Потом начались моментально одни за другим репрессии, гонения на ЛГБТ-людей.
Я увидела страшную опасность. И стала просить знакомых убирать фотографии из ВКонтакте, разные записи не только о войне, но и... о проблемах ЛГБТ. Кто-то говорил: «Да ну перестань, ну что за ерунда такая, подумаешь», – еще не осознавали. А я все-таки постарше. Я все равно понимала, что, раз начались репрессии в одной области, значит, они будут и в другой.
И я себя, с этого времени, чувствую вообще не в безопасности.
И за себя мне, может быть, менее страшно. Сейчас мне прямо страшно за близких.
Места, к сожалению, закрываются... И это очень обидно, потому что, когда ты чувствуешь себя каким-то, я не знаю, разведчиком, который куда-то пробирается, должен что-то скрывать. Это очень неприятно в то время, когда ты до этого мог совершенно открыто говорить, куда-то ходить.
И ты говоришь, «ой, я пошел туда-то». Не знаю, в «Малевич» я пошел. У нас там еще два года назад проходил спектакль. Все было неплохо. А теперь все схлопывается. В общем, это тревожно.
У нас есть, например, некая комьюнити, просто группа самопомощи психологической. Мы с подругами дружили несколько человек, пригласили своих каких-то подруг. У нас около 10 человек. Мы просто друг другу помогаем и объединены были, естественно, темой нашей ориентации.
Сейчас мы, соответственно, любые проблемы обсуждаем, но нигде никому об этом не сообщаем. То есть у нас даже в правилах написано, что если мы узнаем на улице или где-то еще друг друга, то здороваемся, но никому не говорим, что нас объединяет.
А как появилась ваша группа самопомощи? В какой момент стало понятно, что это важно и нужно для вас?
Группа самопомощи у нас как раз появилась в апреле 22-го года. Мы все чувствовали тревогу, и две моих подруги пригласили наиболее близких людей, чтобы обсудить. Вообще все, всю обстановку.
Соответственно, как нам быть в этой ситуации. То есть вообще всем и нашему сообществу в том числе. Как мы себя чувствуем, как мы можем друг друга поддержать, помочь.
А где вы, кстати, находите какую-то поддержку? Что-то, что позволяет сохранять себя, как-то не терять себя даже в сложное время сейчас.
Ну вот как раз я со своими подругами общаюсь. У нас действительно хорошее сообщество, мы часто собираемся.
У нас был, кстати, темовский театр, любительский. Там играли одни барышни. Ну, правда, мы не были против молодых людей, но просто никто не пожелал [присоединиться]. Мы ставили спектакли. На сцене Малевича тоже. Это хобби. Последний год я немножечко отошла.
Ну, по своим причинам просто... сил не хватало, да. И у меня были другие проблемы, просто физически не могла туда ходить. А так театр меня очень поддерживает. Часто хожу на спектакли, я там отвлекаюсь. Мне очень всегда нравились наши занятия по театральному искусству, по вокалу. Это меня поддерживает, тем более, что театр темский. И сейчас можно, собственно говоря, походить будет на спектакли, где мои приятельницы... Еще до сих пор играют.
Ну, на выставки иногда я хожу. Могу сходить одна в Эрмитаж, в Русский музей. И еще ... У меня есть возможность постоянно ходить в Мариинский театр. То есть у меня там знакомые работают. Очень люблю оперу. Я тоже туда могу ходить хоть, ну, если не каждый день, то два-три раза в неделю, это точно. Если мне хочется отдохнуть, просто туда иду. И оттуда выхожу прямо, у меня такой катарсис наступает по окончанию оперы, я как обновленная.
Это меня спасает, вот эти несколько часов наедине с искусством, в темноте.
Да, мне там хорошо. Раньше любила еще бассейн, я там расслаблялась. Но теперь, к сожалению, мне этот спорт не помогает. Там очень много людей, а как раз находиться в куче какого-то народа, меня это немного сейчас стало напрягать. Плюс бассейн с хлоркой, глаза ест. А так для меня очень хорошо. Вообще плавание. Если это лето, я купаюсь даже в 12 градусах. Могу плавать далеко, где-то в тишине, на каком-нибудь озере. Мне прямо это помогает: общение с природой. Плюс выезжаю в Латвию, там тихо, хорошо. Очень много пустынных пляжей, вокруг сосны, сама Рига очень благотворно влияет. Там очень мало народу, совсем другие люди — они спокойные, менее темпераментные что ли, более воспитанные.
И я в Риге отдыхаю. Тем более, что у меня там живет мама. Слава богу, мне делают визу. Там я тоже черпаю какой-то отдых для себя и удовольствие.
Что бы вы хотели передать будущим поколениям? Может быть поделитесь важными словами или какой-нибудь историей?
Знаете, передавать будущим поколениям я сейчас пока что ничего не могу, потому что последние события развиваются не в нашу пользу. Вообще очень сложно что-либо спрогнозировать, потому что каждый день что-то меняется и у нас, и в мире.
И все, по-моему, совершенно не в лучшую сторону. Я не оптимистка, к сожалению. Или к счастью. Потому что, я довольно осторожный человек. Но могу сказать, что всё-таки людям надо выбирать, пока есть возможность. Дорогие, учите языки, получайте хорошее образование. Любое.
И делайте так, чтобы у вас было больше возможностей куда-то, в случае чего, перемещаться по миру. Смотреть, выбирать, интересоваться какими-то юридическими вопросами, тем, что происходит в вашей стране и в мире, чтобы потом не оказаться в такой ситуации, когда вы уже в опасности и не можете помочь ни себе, ни близким.
Потому что, знаете, как есть... не знаю, что будет в России, и не знаю, что будет в Европе сейчас. Но есть и другие страны, которые на самом деле развиваются. Может быть, это какие-то маленькие страны, там тоже очень классно. Можно хоть на Шпицберген перебраться, хоть на остров Маврикий, везде, где тебя не преследуют за сексуальную ориентацию и идентичность, можно жить достойно, спокойно и радостно.
И принимайте, конечно, участие в жизни ЛГБТ-сообщества. А! Помогайте друг другу. Вот это я хочу сказать.
Есть ли у вас, может быть, какие-то размышления о том, каким видится будущее, которое ждет ЛГБТ-людей в России в ближайшие 10-20 лет?
Мне кажется, что будет существовать, к сожалению, двоемыслие. То есть в ближайшем будущем станет понятно, что нигде нельзя ничего говорить. Люди будут все равно существовать. Литература – это уже какая-то литература, сообщество. Что угодно, слов из песни не выкинешь, не вычеркнешь. Это все равно есть, как бы не запрещали.
И, конечно, в ближайшие 10 лет здесь, в России, я не думаю, что будут какие-то... Мне кажется, что, понимаете, гомофобия, ведь она существует и в других странах. Даже в странах Европы, где браки разрешены. Просто поскольку человек от животного отличается... уже там прописаны некие законы, люди должны этих законов придерживаться. Поэтому, помимо того, что люди уже как-то к этому привыкли, то что спускается сверху, все-таки людьми как-то рассматривается.
И там это уже эти правила демократические давно. Там, конечно, этого меньше, но все равно... Та же гомофобия существует. Я по Латвии сужу. У нас часто говорят, что ну президент-то тут какой, что с него возьмешь, такая и страна. Поскольку еще и с законами тут не лады, то да. И вообще только-только мы от гомофобии стали освобождаться, и вот опять. Так что, честно говоря, не знаю, что тут прогнозировать. Но я надеюсь, что, по крайней мере, во всем мире люди все-таки будут лояльнее в этих вопросах.
Конечно, там, где у нас какая-то более строгая религия, где диктаторские режимы, с этим, конечно, сложнее. Но в демократических странах все-таки, мне кажется... Люди более в этих вопросах лояльны. Поэтому мы же общаемся, у нас же есть связи с нашими зарубежными друзьями. Невозможно их прервать. Все равно к нам будет просачиваться эта информация. Не знаю. Мне сложно сказать, что тут будет. Но я думаю, что... Хотела бы сказать, что любовь все победит.
Мы, по крайней мере, поколение моё и тех, кто чуть-чуть моложе, уже можем поддержать молодых.
Уже у более молодых будет опора на таких, как мы. Потому что у нас этой опоры фактически не было. То есть наши родители, даже если они в себе открывали свою гомосексуальность, с детьми не делились. А мы спокойно можем поделиться с такими же людьми. Например, своей дочерью. Она знает моих подруг, моих друзей. Она совершенно спокойно это приняла. И поэтому, мне кажется, что поддержки будет больше. Мы как-нибудь справимся.
Хотели бы вы еще что-то добавить?
Добавить? Да, наверное, я просто вспоминала историю про свою девушку. Она всегда была очень смелая, и она никогда не боялась рассказывать, что она лесбиянка. Вообще, то есть. Но, я говорю, она моложе меня почти на 20 лет. И для неё вообще не проблема была. Она сказала своей маме, рассказала вообще всем из посёлка. Как-то она никогда не сталкивалась там с гомофобией, то есть прям открытой. И здесь, в Питере, она совершенно спокойно могла об этом говорить. Но, знаете, это было до вот этих всех законов.
Самодельные открытки на НГ
Я даже помню, что мы с ней как-то шли и держались за руку за городом. И какие-то два подвыпивших гопника пытались с нами познакомиться. Мы там вроде вежливо отказали. И когда мы прошли, разминулись с ними несколько метров, они нам вслед кинули: «Ха, там лесбиянки, что ли?». И моя подруга развернулась, говорит: «Ну-ка там, как ты нас, ну, да, допустим, и что там сделаешь?».
Еле оттуда уволокла! Вот. Но сейчас… сейчас я думаю, что она уже не стала бы так себя вести. И мне как раз жалко, что теперь люди открытые и честные, отстаивавшие свои права, такие смелые, уже будут думать: «ага, не надо». Я очень гордилась своей девушкой, что она всегда честно в этой позиции.
Теперь, к сожалению, люди закрываются, вынуждены думать. Это такая тоже, получается, история. И она, наверное, грустная.
Но какая жизнь – такие и истории.