Мы поговорили с Игорем — он родился в сибирской провинции в те годы, когда в СССР действовала 121-я статья. Осознавая себя геем, он рано начал искать «своих» и встречался с мужчинами ещё до отмены закона о мужеложестве. В интервью Игорь рассказал, как ощущалась социальная изоляция, каким было клеймо, навешиваемое на ЛГБТ-людей в Советском Союзе, как они, несмотря ни на что, находили друг друга и выстраивали жизнь, а также о том, что помогло ему не сломаться.
Вас ждут тайны гомосексуальной Сибири из первых уст, немного юмора и … напоминание о том, что мы были всегда.
Что значило быть «не таким»?
Игорь, ты сделал акцент на том, что жил не в центре, а на «периферии» страны. Расскажи подробнее, почему это важно?
Важно учитывать: это, прямо скажем, совсем-совсем другая жизнь. Потому что, все-таки Советский Союз и провинциальный сибирский город – максимально непредназначенное место [для жизни ЛГБТ-людей].
Это нормативное общество. Известно, как надо выглядеть и как надо поступать.
Причем это известно не столько с точки зрения, что вот есть школьная форма, которую надо на себя надеть, и ты идешь и покупаешь. И она вот только такая, плюс пионерский галстук. Но есть ещё и другие правила - как принято в обществе реагировать на государственную систему.
То есть все внутри государственной системы находились. Она была большая, четкая, а вариантов вправо-влево не существовало.
Ребенок идет в детский сад. То есть как бы... есть варианты, (допустим, бабушка может с ним сидеть), но нет. Ребенок не может проигнорировать детский сад. Это прям очень странная ситуация. Его врачи будут искать и т.д. То есть всякие домашние роды или что-то там еще, неучтенный ребенок – этого не было в Советском Союзе.
Я к тому, что государство, внутри своей системы, пыталось контролировать растущего ребенка по максимуму. То есть государство всегда было рядом. Вот прям всегда-всегда. Очень мало было кусков твоего времени, когда ты просто вне контроля государства. И подростковый возраст, и юношество контролировались прямо вот тотально. Людям, которые условно родились в 21 веке, им вообще это непонятно. Как это? Как много государство вмешивалось. [...]
А была ли какая-то реакция на творческих людей, людей искусства? Они же часто не вписываются в строгие рамки. Может помнишь что-нибудь такое?
Это было очень странно, когда недовольный жизнью, невозможностью творческой самореализации, человек начинает писать что-то в стол. Вот это вот было странно. А вот если бы человек пил, то это как бы норм… В этом плане, например, актер Даль, вот его пьянство. Вот то, что он мог сыграть, он сыграл, а больше – нечего. Ну просто нечего в этой стране играть. На его типаж, на его талант нету ролей. Он не может реализоваться. И его беспробудное пьянство, это общество воспринимает как ролевую модель. Мужик, который все, что мог, сделал, и после этого как бы бухает.
То есть протест в виде пьянства – это было решение.
[...] У меня отец – человек, который очень хотел реализовываться творчески - и не мог. Семья была против.
Отец всегда хотел быть архитектором, а поступил в политехнический институт на строителя. Это было максимально возможное приближение. Не, о каких-то художественных школах речь не шла. Нет, нет, нет.
Но он хотел заниматься творчеством. И, как сейчас бы сказали, он занимался хендмейдом. То есть покупались какие-то майки одноцветные. Он делал трафареты в две краски, что-нибудь там на них рисовал.
Но вот ходить в этом по улице или выйти во двор - это вызывало реакцию. И нормативность или ненормативность, она вот прям в этом и проявлялась.
Потому что... ты идешь в магазин, и в нем висит как бы, четыре вида трусов. Прям, вот, действительно, четыре, а не восемь. И все просто черные или синие. А еще там какие-то для разнообразия, прям крайне редко бывают. То есть увидеть человека в другой одежде, это было что-то особенное.
И помню, как, значит, я весёлых человечков нарисовал на майке. Я вышел во двор, и это прямо бурная реакция. То есть вижу, что другим детям интересно, тоже хочется. Но, с другой стороны, у них прямо вопрос в глазах: «Что за выпендрёжь? Это откуда?».
Позже появилась другая реакция: «Это что, импортное?». То есть это типа... другая жизнь, она нормативно тоже другая. Я не мог родить свое такое вот особенное. Я якобы мог только присоединиться к импортному.
А была ли со стороны общества, не государства, какая-то реакция на людей, которые выделялись? Ну, скажем, даже вот в каком-то в бытовом плане.
Помню, я учился в классе, где азиатских лиц было половина. И все они воспринимались советскими русскими людьми как люди второго сорта. То есть добиться, чтобы бурятский мальчик был принят в компанию условно русских, было нереально. У меня в классе был пацан, который…(вздох) Это вообще была печальная история. У него все было на лице написано. У него был отец бурят, а мать еврейка. То есть вот азиатская внешность и еврейские кудри. Всё. Он абсолютно не рукопожатый человек для окружающих. Социальную изоляцию я видел прям сразу же, в начальной школе.
[...]
И так ребенок и понимает нормативность. Когда окружающие вокруг говорят:
“что такое?” Это что-то, что выпадает из рамок.
И после этого это выпавшее надо вписать.
Как называли тогда геев?
Мне достаточно быстро объяснили, что ЛГБТ вот не «такие»... Кстати, слово «гей» очень долго не употреблялось.
А какие слова использовали?
Дело в том, что… Место, где я жил, построено было, когда существовал ГУЛАГ. Оно относилось к ведомству. А потом это очень долго было тем, что сейчас ФСИН называется. Просто дети ходят в школу мимо забора с колючей проволокой. И это их быт. И в Сибири этого очень много.
Поэтому первой репрезентацией людей с негетеросексуальным половым поведением для меня было описание того, что на зоне есть такие «идейные петухи» и есть «опущенные люди», наказанные, опущенные в своём положении.
И вот этот вот тюремный дискурс, он прям… он ребенку говорится. Опять же, проникновение культуры зоны, оно было очень большое.
Я помню разговор о таких... Взрослые не думали, что это слышат дети. Они даже между собой... «Ой, он — балетный». И я много времени спустя, задавая вопросы сверстникам, услышал: «а, да, пидорасы они, вот они в балете все пидорасы».
Есть некоторое профессиональное сообщество, в котором на это смотрят: «ну, такое случается». И, собственно, все остальное появилось позже. То есть, это... было либо от утонченности натуры, культурный закидон такой вот, потому что иначе фуэте не получится. Либо это значит все оно по очень жесткому сценарию происходит в тюрьме, на зоне. Вот такой небогатый выбор. И такое как бы сохранялось довольно долго.
[...] Когда я открыл в себе первое проявление сексуального интереса, я был подростком.
Всё, то есть твоя альтернатива — это балет. Либо полное социальное дно.
И я такой, «блядь, я вообще не танцор ни разу».
Тогда же я понял важное. Суть не в том, что я «не такой» . Суть в том, что я «такой» . Но меня за это нельзя осуждать. И вот это некоторая смелость, да? Со всех сторон: и государство, и социум,— они не в подростка, они прям в ребенка, который очень гибкий, который очень пластичный, который как бы не может понять что к чему, они в ребёнка закладывают норму... Как это там говорят? До шести или девяти лет воспитание, а потом — перевоспитание. Так вот, я занимался самоперевоспитанием.
Я уже делал этот выбор, что я не сломался. Я хочу, я хочу отношений. Я — нормальный человек, и имею право на нормальные отношения. Человеческое желание любить и быть любимым, оно естественно. И то, что я хочу любить другого мужчину, это не делает меня недостойным человеком.
Вот я-то наблюдал людей, которые были сломаны. Они себе в этом отказали. Именно из-за действия статьи, из-за тотального государственного контроля. Ничего они со своей физиологией сделать не могли. Они себя презирали за эту физиологию. Никаких отношений у них не было. [...]
А как о себе говорили сами ЛГБТ-люди? Как они себя называли?
Говорили «люди в теме». «Люди, которые понимают тему». Вот эта вот «тема», «темный человек», такой жаргон существовал, отличный от криминального. Поскольку им активно пользовались люди, когда я уже начал знакомиться больше, театральные, интеллигенция вузовская, я так понимаю, что это больше оттуда эта репрезентация. Человек в теме, вот это тогда... Ну, наверное, это первый некриминальный жаргон, который я узнал.
Как люди искали друг друга?
Если мы говорим про уголовное, то максимально большой процент мужчин, которые практиковали секс с мужчинами, их точно нельзя назвать геями. Потому что это все-таки некоторая самоидентификация, которая предполагает все-таки самоуважение в этом вопросе.
Короче, сибирский город, в котором огромный, не только частный сектор, но и какие-нибудь двухэтажные деревянные дома с туалетами на улице. И вот эти были туалеты, в которых накручены дырки между кабинками. Зима, мороз, холодно. Но там на стене написано, ты сидишь, мерзнешь. Ждешь.
Это было очень популярное место для людей, у которых был опыт нахождение в тюрьме, на зоне. Они туда ходили ради исключения.(отделиться от своего окружения) Им был важен анонимный секс. Конкретно анонимный секс. Как это красиво сейчас называется. Людей, которые в современных условиях такое практикуют привлекает азарт, приключения. А для тех людей было важно, что они делают что-то, что максимально социально их опускает на самое дно. Но они как бы вот так удовлетворяют своё сексуальное желание, по-другому они не могут.
А от кого ты узнал про такие места? Или, может быть, ты сам ходил? Или как это?
Во-первых, я прочитал надписи. Я такой: «Оба! А что это такое?».
А что за надписи? Может быть, ты что-то вспомнишь?
«Отсосу» и стрелочка. Вот, или там, «по воскресеньям», что-то такое вообще.
Другой вариант поиска партнёра: это определенный день в определенной общественной бане. То есть надо знать, что там каждый первый вторник или там каждый четный четверг, что-нибудь такое. Надо знать это волшебное расписание. Потому что просто так приходишь, ничего не происходит. В общественной бане ничего не случилось.
Это уже в Петербурге?
Ещё нет. В смысле, система одинаковая по всей стране, как я понимаю.
Что это было? Ты приходишь в определенный день, в определенный промежуток времени. То есть точно не к 10 утра и не к 11. Так получается, что прямо битком набитая баня в очень странное время. И, если кому-то вдруг понадобилось просто попариться, то человек думал «ну нафиг, пойду в другой день». Вот и получалось, что оставался сильно высокий процент людей, которые конкретно геи. А дальше уже, конечно, переглядывание в парилке, переглядывание в душевых кабинках.
И в той бане, в моём городе, рядом с парилкой была дверь во внутренний дворик. Ты в него уходишь, там стоял какой-то инвентарь, что-то там такое. Но у этой бани был внутренний такой дворик, куда люди выходили вообще-то, ну, типа, подышать.
И там часто прям могло вообще не быть посторонних. Ты вышел, там стоят четверо. Все эти четыре — все геи. И вы могли договориться. Секса там не происходило. Вы могли познакомиться и договориться, куда поедете. Ко мне, к тебе. Ну, опять же, это всё сильно романтизируется, потому что сейчас это выглядит как приключение, азарт. Но всё было не ради этого. Это хитрая возможность уменьшить количество посторонних и повысить хоть какую-то защищённость. И чтобы понизить вероятность получения в морду. Так скорее всего, в такой бане постороннему человеку ты сделаешь предложение, от которого не получишь очень грубое описание, кто ты такой на русском матерном. И, может быть, обойдётся без рукоприкладства. Вот, это был второй вариант.
Третий вариант – это анекдот, он абсолютно… Вот этот советский анекдот, я не знаю, он списан с реальности.
«А что ж ты, противный, на нашу лавочку-то сел?»
А можешь рассказать анекдот целиком?
Мужик гуляет по парку, садится на лавочку. К нему тут же рядом подсаживается другой и говорит (жеманно):
— Привет, противный.
— Иди, отсюда педераст, — шикает на него мужик с отвращением.
Ну ладно, этот ушел. Тут же подсаживается другой парень (заигрывающе):
— Привет
— Отвали, — грубо отвечает мужик.
Идет, ну тогда не полицейский, милиционер. Мужик ему:
— Товарищ милиционер, что это такое? Уже который мужик ко мне, пидорас, подходит и пристает тут, вообще в парке в центральном. Что это такое?
— (жеманно) Да что ж ты, противный, на нашу лавочку-то сел?
Вот, в моем городе было два парка. Ну, в смысле, парков было больше, но в двух были такие тупичковые аллейки с лавочками.
Ну, то есть, это не основная дорога. Если ты туда случайно зашел, то ты думаешь: «о, тупик», – развернулся и ушел. И когда вдруг видишь, что человек зашел, развернулся, ушел, а потом возвращается… то понимаешь, что такого не может быть. Без явного умысла. Значит, он тоже свой, значит, более того, твоя рожа ему не противна, и можно заводить какие-то знакомства. То есть это такая лавочка, такое место, где народ фланирует, и (как бы сейчас сказали) или свайп или мэтч случился...
Что-то похожее в Петербурге. Единственное, что это, конечно, не парк. Это Катькин сад, маленький скверик. И там, конечно, много людей. В смысле, посторонних. И там моя история, почти комичная... Вот мне сказали, где это расположено. Я такой: «О, всё, я знаю, как это работает». Припёрся. 4 часа дня. Мамы с колясками, шахматисты. Где? Где эта волшебная лавочка? И вообще как? Тут все видно.
Коротенькие стриженые кустики. Деревья тоже: сверху что-то есть, снизу всё просматривается. Как это? Где? Что? Что это такое?
Ну, а я, к этому моменту, уже был стреляный воробей. Понимаю, что ну вот та парочка не просто так. Я подваливаю: «Ребят, я тут это... Вот я, вот вы... Ага, я там». И они начинают ржать надо мной и толкают друг друга в бок:
— Ну скажи!
— А что я скажу? Он тебя спросил.
— Чувак, ты правильно пришел, ты время неправильно выбрал. С 11 вечера, не раньше.
И когда ты приезжаешь туда в 11, то да, мам с колясками там нет. Там потом из театра пройдут люди на выход, а так-то вообще в 12 ночи, с 11 до 12, до закрытия метро, посторонних там сильно меньше. И да, есть определённое место, где надо фланировать. И да, там вот как бы уже, да посторонние не ходят. Ну, в смысле, видно людей, которые ходят, но про них можно сказать, что это вот наши и уже... заводить какие-то разговоры, беседы. Плюс, есть постоянные персонажи. Постоянные персонажи функционируют так: ты видишь, что человек к нему подошел, о чем-то там спросил. И всё становится понятно. Ну, это просто такое, как отметиться, как включить в тусовку нового человека.
В Сибири было сильно проще: «Что ты, противный, на нашу лавочку-то сел?». Лавочка наша. Посторонние на нее не садятся в таком месте. Значит, парки это какое получается? Третье.
Что было еще? В моём городе имела место быть река, протекающая через город. Так вот, на берегах этой реки были стихийные пляжи. Вот эти, самоорганизованные.
И был кусок, очень неудобный, но тоже пляж. Вот туда надо было зайти, прямо неудобный проход туда. Там находился условный нудистский пляж. То есть это так позиционировалось, что тут куча голых поп лежит. Но, на самом деле важно было не то, что он нудистский, а то, что геи там знакомились между собой.
Кстати, им не могли пользоваться девочки. Потому что, если мужчина, который случайно пришел на пляж, вдруг видел голую женщину, он тут же оставался.
И вот это было совсем не надо. В общем, сибирские лесбиянки того периода советского, они не пользовались этим сервисом. Ну, точно так же, как и туалетами, насколько я был в курсе. Какие-то у них там, по-другому, места встреч были организованы.
Вот, это значит... пляж, который работал только там. Ещё … мне было очень смешно узнать, что в современных терминах это называется квартирные вечеринки. В Питере мне товарищ, который из Великого Новгорода сказал «А, березки!».
У вас это так называлось?
Да, такой термин новгородский. В общем, нет. У нас это так не называлось. Это было для своих.
Саш, а как понимали кто «свои»?
Знаешь, вот эти все «поясни за шмот» и «о, чё у тебя ухо проколото». Это на самом деле имело смысл. Кроме мест, точек и какого-то правильного времени, были еще ритуалы. То есть, да: проколотое ухо - это прямо вот было важно. Я совершенно точно знаю, что в Сибири, в моем городе, все девочки-лесбиянки носили на большом пальце кольцо. Вот они носили.
Причем это было очень смешно. В зависимости от социального положения, окружения, это были разные стилистики, но это было просто кольцо на большом пальце. Оно было не кричащее. Но то, что называется, кому надо, увидят и поймут.
а сообщество?
Я помню как в Петербурге один человек говорил, что тогда не было сообщества. Еще как было сообщество, было. Потому что эти неформализованные знания, где, как, вот эти ритуалы, они передавались. Более того, сообщество друг друга поддерживало.
А как ты впервые попал в него тогда?
[…] Печалька-то в том, что, когда подросток пытается познакомиться с кем-то ради секса, это не 121 статья. Это уже прям пиздец. Извините, это не выражается русским литературным, это выражается матерным. Поэтому даже моё нахождение на какой-нибудь такой вечеринке, оно реально сильно подставляло всех людей. И мне прямо… трудно было. Я был вынужден прикладывать очень большие усилия.
Как это тогда выглядело? Все свои. Я, может быть, многим интересен. Но законодательство, это даже не 4 года. Это прямо несовершеннолетний. Это столько отягчающих, что жизнь этих людей будет сломана чудовищным образом.
Мне надо было очень сильно доказывать, что я не просто свой, а мне можно доверять. То есть цена ошибки для людей при общении со мной тогда – очень высока. Поэтому мне надо было стараться.
[...] В моём городе это была встреча. Я помню, что я учился... Не помню сколько мне лет. Я попал на день рождения товарища. И у него просто была возможность, семья родителей на все лето уезжала на дачу и в обыкновенной хрущевке в двухкомнатной квартире провинциальная гей-молодежь зажигала.
Это важно, потому что это была квартира, абсолютно как моя. Такая же двухкомнатная. И я, значит, захожу. Это микроскопическая узкая прихожая. И она вся завалена обувью. Я думаю: “Сколько ж там людей!”.
И я вот прохожу, и, значит, этот маленький поворот на кухню, и я вижу, что там продолжает стоять обувь. И я такой: “Ужас :) “. То есть у меня прям подогретое ожидание, что же я там увижу.
А там вытянутые три стола длинные, и, просто приставлены друг к другу. Ну и парни, парни, парни, больше 20 человек сидело.
Проблема… Ну, не проблема, а как бы особенность состояла в том, что это были вот исключительно геи. Я – подросток, худенький такой. Ну, у меня, слава богу, не было бэби-фейса, да. Ну, скулы вылезли, я вот такой уже подросток. Я уже не пугал людей.
Но я вот помню вот это вот «своё». Значит, я попал не на встречу двух-трёх людей, где все свои. Когда мне все это начали рассказывать, я везде начал ходить. Ну то есть, в бане ты никому не угроза, на пляже ты лежишь, ты никому ничем не угрожаешь. Факт твоего лежания рядом не компрометирует других людей. А если вы закрыты в одной квартире, то начиналось.
И я вот помню, я захожу и такой у всех (рассказчик посвистывает) “Событие месяца”. Ну, во-первых, потому что молодой пацан. Во-вторых – новенький. Еще надо понимать, что это не Москва и Питер, у которых все-таки большие тусовки. В маленьких городах новые лица появлялись не так, чтобы вот прям каждую неделю.
Я помню это - как я был таким событием – появился новый человек в теме.
[...] Были еще, ну как бы сейчас это назвали, поддержка своих внутри каких-то специфических локаций или государственных структур. Тогда же других структур не было. И соответственно... Я все пытаюсь как-то максимально аккуратно формулировать, чтобы не подставлять людей. Ну, условно, директор какого-то локального дома-музея… после закрытия, в 11 вечера можно было приехать, постучаться. И ночной сторож, который тоже был гей, говорит: «кто?». Я говорю, «это свои». И тебя пускали.
Да, да, и это были такие... Это не квартирные вечеринки, это музей, там в исторических интерьерах всё происходило. Но это, конечно, было такое некоторое провинциальное, но максимально культурное снобство. Вот такое вот.
Ну или, скажем, за мной ухаживал настройщик органа. Это просто было сделано как... В общем, у нас была экскурсия внутри органа. Мы туда залезли, потому что он имел доступ, и вот мы... То есть это не для тебя и меня, это еще про каких-то своих людей, чтобы они тоже получили некоторый культурный инсайт.
Вот это интеллектуальное стремление, оно становилось чем-то объединяющим или помогало? Или становилось такой фишкой?
Я думаю, что это было связано с тем, что ресурсы у людей, которые были тогда в теме... Если ты директор музея, у тебя есть ресурс. Если ты там актёр-режиссёр... Ну, то есть, всякие театральные вечеринки. Первый раз за закулисы я попал с гей-компанией. Потому что, была у людей такая возможность. То есть... социальный ресурс, в первую очередь. Он был у людей, которые относились в большей степени к какой-то культурной элите.
Во время действия закона, этой 121 статьи, в Сибири, конкретно в моём городе, я не знаю, как-то, ну, вот это выглядело именно так.
Вот мы такие особенные. В смысле, ты такой-то тоже особенный.
Так вот, про свободный 2003 год. Десять лет. Десять лет отмены 121 статьи. Компания... восприняла это просто как повод собраться, бухнуть и повеселиться. Что мы сделали? Мы арендовали кораблик и катались по каналам. Пьяные, нарядные мужчины. Ну то есть на лодке был еще капитан, при нём один матрос и всё. Ну, мы деньги платим, их не обижаем, вот и делаем что хотим. Звуковой фон, да, наверное, их напрягал. Но опять же: Вот мы проплываем под мостом каким-то, и люди на нас смотрели, но это было не осуждение.
Это было «ууу» (восторженно) принятие фриков. «Уу, вот эти в перьях». Кстати, мы не в перьях были. Но компания не вызывала никаких сомнений в нашей сексуальной ориентации. Дело даже не в том, что мы как-то были одеты, как Шура, например.
Просто так… остро модно условно говоря, причесанные все, с модными стрижками. То есть отдельный такой человек никого интереса не вызывает. Но компания – конкретно выделяется. Все вместе под музыку плавают на лодочке по каналам. И это вот как бы было понятно, что да, это ориентированные друг на друга мужчины.
[...]
Есть ли, может быть, какая-то история, которой тебе кажется важным сейчас поделиться?
Суть в том, что у меня была репутация умненького мальчика. Старается, который вот чё-то там. Ну и всё. Мальчик-то вырос. И поехал покорять Питер. И тогда мне подарили книгу.
(показывает) На сегодняшний момент это самый старый документ бумажный, который я держал в руках. И в котором при этом есть некоторая гей история, напечатанная в то время. Это японский автор Ихара Сайкаку. о! Цена 4 рубля 55 копеек.
Да вот, вот такая вот книжечка. Спёрта из библиотеки города Красноярска. Ну, тут просто... Штампик, вот. Подписана в печать в 1959 году.
То есть это такой невозможный для советской культуры образ. Это настолько сильное чувство, что его ветреность – улетучивается. Ну и там, любовь до гроба дальше. И вот это вот все можно было прочитать в Советском Союзе. И мне это, как такой светоч, как раритет, дарят в дорогу. И я благополучно с собой везу эту книгу в Питер.
Как большинство геев, я не хочу оказаться в положении гнусавого старикашки, восклицающего: “Вот мы-то в вашем возрасте…бла бла бла”. Моя мысль другая. Подростком я застал ситуацию когда государство лезло с проверкой в трусы к своим гражданам. Властям снова это интересно. Но мир был другим. Сообщество ЛГБТ было другим. Способы получения информации были совсем другими.
Если найти в себе силы не романтизировать себя и своё окружение времён, когда я “был молод и хорош собой”, а серьезно подумать. Подумать что же “траченный молью педик” может сказать полезного, то окажется, что мне жаль. Мне жаль, что моё поколение использовало отмену 121 статьи как повод пустится в загул по гей барам, тёмным комнатам, саунам и гей-клубам. Мы построили для себя развитую сеть развлечений. А адвокатурой, медицинской, психологической и другой поддержкой моё поколение не занималось совсем.
Если найти в себе силы не романтизировать себя и своё окружение времён, когда я “был молод и хорош собой”, а серьезно подумать. Подумать что же “траченный молью педик” может сказать полезного, то окажется, что мне жаль. Мне жаль, что моё поколение использовало отмену 121 статьи как повод пустится в загул по гей барам, тёмным комнатам, саунам и гей-клубам. Мы построили для себя развитую сеть развлечений. А адвокатурой, медицинской, психологической и другой поддержкой моё поколение не занималось совсем.
Я рад, что люди, родившиеся уже после 2000 года думают об этом и что то делают. Мне жаль, что моё поколение не смогло создать устойчивый и независимый информационный ресурс. Когда в стране пиз… кошмар, он был бы очень нужен, в первую очередь подросткам. “Дети 404” созданы уже другим поколением. Короче, надо было под каждым гей-клубом строить подземный шелтер. А где-нибудь в Европе строить новостной ЛГБТ-телеканал на русском языке, без блёсток и перьев, но с оперативной правдивой информацией. Надеюсь, мировое ЛГБТК+ правительство учтёт мои пожелания.
Я остаюсь в России. Дело не в том что: “а как же корова моя, а хозяйство?”. Дело в том, что мне дорогой ценой досталось и самоуважение, и самоидентификация. Я не хочу сдаваться государству. У меня с ним очень давний спор: можно ли мне существовать. Советский Союз я смог победить.